Все мы раненные той великой и страшной войной. И искалеченный фронтовик, и мы, пацаны первого послевоенного поколения. Правду говорят, что в трудные времена рождается больше мальчиков. На нашей улице родились все мальчики. Пройдёт совсем немного времени, мы станем на ноги, и из нас, таких одинаковых и разных, образуется уличное братство со своими неписаными законами.
Мы начнём учиться отличать добро от зла, а правду от лжи, соизмерять желания с возможностями и определять границы допустимого. Совсем скоро мы будем знать, что ссора обязательно должна окончиться примирением, что драться нужно только до первой крови и лежачего не бить. Что делиться по-братски - это хорошо, а ябедничать - это плохо.
Почему же, став взрослыми, мы станем предавать ради своего, шкурного. Лгать во спасение, стрелять в спину и переступать через труп? Как и когда произошло это перерождение?
В одном из моих ранних стихотворений промелькнула такая строка:
…Мы становимся мудрее, но становимся ли лучше?
Только сейчас я понял глубинную суть этого вопроса.
Я долго сомневался, стоит ли возвращаться к той далёкой памяти? А потом, как неожиданный выстрел дуплетом у самого уха: Надо, надо! Ради рождающихся, вырастающих и живущих. Ради тех, для кого отголоски тех грозных лет уже не звучат тревожным и недобрым набатом, для кого боль и страдания войны уже потеряли свою пронзительность.
Мы начнём учиться отличать добро от зла, а правду от лжи, соизмерять желания с возможностями и определять границы допустимого. Совсем скоро мы будем знать, что ссора обязательно должна окончиться примирением, что драться нужно только до первой крови и лежачего не бить. Что делиться по-братски - это хорошо, а ябедничать - это плохо.
Почему же, став взрослыми, мы станем предавать ради своего, шкурного. Лгать во спасение, стрелять в спину и переступать через труп? Как и когда произошло это перерождение?
В одном из моих ранних стихотворений промелькнула такая строка:
…Мы становимся мудрее, но становимся ли лучше?
Только сейчас я понял глубинную суть этого вопроса.
Я долго сомневался, стоит ли возвращаться к той далёкой памяти? А потом, как неожиданный выстрел дуплетом у самого уха: Надо, надо! Ради рождающихся, вырастающих и живущих. Ради тех, для кого отголоски тех грозных лет уже не звучат тревожным и недобрым набатом, для кого боль и страдания войны уже потеряли свою пронзительность.
Александр Иванов,
директор Николаевского филиала КНУКиИ,
Заслуженный работник культуры Украины, профессор
директор Николаевского филиала КНУКиИ,
Заслуженный работник культуры Украины, профессор
Мой отец на склоне лет любил предаваться воспоминаниям. Но говорил только о войне, - и ни о чём другом. Мне уже взрослому он описывал фронтовые события с такими подробностями, будто они произошли вчера. С первого до последнего дня войны сержант Кузьма Иванов находился на передовой за рулём армейского ЗИСа, с солдатами в кузове и пушкой на буксире. Даже когда вся страна уже праздновала День Победы, он вместе со своими товарищами ещё воевал. В Чехословакии, освобождая Прагу. И волею судьбы он не только выжил, но и ни единого ранения! До последних дней жизни отец удивлялся этому. Я же думал о том, что если бы отец не вернулся с войны, то не родились бы мы, его дети. А от нас не протянулась бы ниточка жизни уже к нашим детям. И родословная рода Ивановых зашла бы в тупик. Какая страшная цепная реакція в никуда, к вырождению рода!
…Когда в шинели нараспашку
Пришёл отец с войны домой,
Осталось на одну затяжку
Махорки в трубке фронтовой.
Он избегал нелепой смерти,
Не для себя себя храня, -
Иначе б не было на свете
Послевоенного меня.
Война... Проклятье в наших стонах,
Зачем ты жизни вопреки
Рождала слёзы похоронок
Пришёл отец с войны домой,
Осталось на одну затяжку
Махорки в трубке фронтовой.
Он избегал нелепой смерти,
Не для себя себя храня, -
Иначе б не было на свете
Послевоенного меня.
Война... Проклятье в наших стонах,
Зачем ты жизни вопреки
Рождала слёзы похоронок
И родословных тупики?
Вы не знаете, что значило в послевоенное время иметь отца. Это и твоя гордость, и твоя защита, и твой, как сейчас говорят, рейтинг в уличной детской иерархии. Как-то мой друг Сашка Марков, живший через дорогу наискосок, радостно объявил, что его отец вернулся. А раньше он говорил, что отец был лётчик и геройски погиб на фронте. Оказалась, что мать Сашки просто приняла к себе нового сожителя. Мы это разоблачили, но осуждать не стали, - как без отца!
В родительском доме на стене в главной комнате неизменно висели три пожелтевших фотографии в траурных рамках. Это страшная дань нашей семьи военному лихолетью сороковых. С портрета слева, расположенного прямо над кроватью мамы, удивлённо смотрит девочка 3 или 4-х лет. Одной рукой она придерживает кончик праздничного сарафанчика, а второй крепко держится за спинку стула, словно боясь упасть. Она могла стать моей старшей сестрой, если бы дожила до моего рождения.
Незадолго до начала войны молодые отец и мать ожидали появления на свет первого ребёнка. Родилась девочка. Назвали её Раиса, Рая, Раечка. Вскоре отец ушёл на фронт, а мама с ребёнком и бабушкой оказалась в оккупации. В их старую деревенскую хатку определили на постой немцев, шесть человек. Мама говорила, что жили мирно. Немцы привозили дрова, чтобы топить печь, мама готовила им еду, из которой кое-что перепадало бабушке, дочери и ей самой. Но один, огромный и рыжий, обозлённый на всех и вся, вымещал свою злобу на них, слабых и беззащитных.
Однажды, этот нелюдь сильно ударил Раечку головой о стену. Она перестала узнавать мать, целыми днями пряталась в тёмном чулане и ничего не ела. Только сосала высущенные вишни. Так Раечка чахла-чахла и умерла на руках матери.
Всю жизнь мама каялась, что не смогла уберечь дочь, плакала, глядя на портрет. В эти минуты отец не говорил ни слова. Но молчание было таким тяжёлым, что я сжимался в клубок и старался быть незаметным.
На втором портрете по центру немолодой уже старшина, Иван Овчинников, круглолицый, почти лысый. Он родной брат мамы, для неё единственный из кровной родни. Погиб на фронте в 1943. Где его могила – неизвестно.
Старший брат отца, Яков, до войны окончил артиллерийское училище. На портрете он запечатлён в офицерской форме с двумя шпалами в петлицах.
Очень красивое смуглое лицо, коротко стриженные чёрные волосы, а взгляд какой-то обречённый, безнадёжный. Вместе со всем своим дивизионом сгинул без вести в первые дни войны где-то в Белоруссии.
Поздний вечер. Комната, освещаемая тусклой лампочкой. За столом, накрытым пятнистой клеёнкой, сидят бабушка Евдокия и сын её Кузьма, мой отец. Бабушка плачет, просяще смотрит на отца:
- Нет ответа, как нет. Может письмо затерялось? Давай, Кузя, напишем ещё раз. Самому старшему пиши, где мой сын Яша?
Отец молча достаёт лист бумаги и ручку-самописку, единственную в доме, трофейную. Бабушка подсказывает:
- Напиши, каким он хорошим был, подробно напиши. Напиши, мы очень соскучились, ждём не дождёмся. Красиво пиши, разборчиво. Только самому старшему пиши!
Отец молча пишет, заклеивает конверт. Говорит глухо:
- Иди спать, мама. Завтра отнесу письмо на почту, в главный ящик опущу. Будет ответ, будет.
Но это письмо он на почту не понесёт и не опустит в главный ящик. Он положит его в дальний угол выдвижного ящика, на стопку таких же писем.
Потому что ответ давно получен: «Лейтенант Иванов Яков Степанович в июне 1941 г. захвачен немецко-фашистскими войсками в плен и числится в списках как враг народа». Подпись неразборчива.
Всё.
…Есть в отчем доме святое место это,
Где на живых в упор со стен глядят -
Открытым взглядом, с прямотой портретной
Глядят глаза ребят,
Глядят глаза ребят,
Парней, что не пришли с войны назад.
Я тем ребятам теперь и сам ровесник,
Но судеб рознь покоя не даёт -
Ведь я живу, пою земные песни,
Огромный мир живёт,
Огромный мир живёт,
А вот из них никто уж не споёт.
Вопрос вопросов - в чём связь вчера и завтра?
Но промолчат портреты грозных лет -
Где силы взять, где взять нам столько правды,
И как должны гореть,
И как должны гореть,
Чтоб без стыда в глаза им посмотреть?
Где на живых в упор со стен глядят -
Открытым взглядом, с прямотой портретной
Глядят глаза ребят,
Глядят глаза ребят,
Парней, что не пришли с войны назад.
Я тем ребятам теперь и сам ровесник,
Но судеб рознь покоя не даёт -
Ведь я живу, пою земные песни,
Огромный мир живёт,
Огромный мир живёт,
А вот из них никто уж не споёт.
Вопрос вопросов - в чём связь вчера и завтра?
Но промолчат портреты грозных лет -
Где силы взять, где взять нам столько правды,
И как должны гореть,
И как должны гореть,
Чтоб без стыда в глаза им посмотреть?
Александр К. Иванов
